21.11

photo_4747

Здравствуйте.

Есть слова, которые мы говорим, почти не замечая. «Здравствуйте» — из них. Оно короткое, как вдох, и часто не значит ничего больше, чем «я вас вижу». Но в этом «ничего больше» иногда помещается целый день. Мне кажется, что приветствие странный жанр. Мы не обещаем дружбы, не рассказываем историй, не просим остаться. Мы просто на секунду соглашаемся на общее время: в лифте, у входной двери, в очереди, где все устали и никто не хочет разговаривать.

Я заметил, что люди стали меньше приветствовать незнакомых. Мы чаще смотрим в телефон, чем в лицо. Чаще делаем вид, что не заметили, чем говорим «здравствуйте». Это не про вежливость и не про воспитание. Скорее про страх лишнего касания, про привычку беречь своё пространство так, что в нём уже не остаётся места для чужого. И всё же каждый раз, когда кто-то всё-таки здоровается, в подъезде, на дачной дороге, под дождём, пространство на две секунды становится общим.

Двадцать первого ноября. Всемирный день приветствий. День обычно короткий и серый. Может быть, поэтому этот праздник и кажется таким человеческим: в нём нет пафоса, есть простое действие — открыть дверь и сказать человеку «здравствуйте» так, чтобы он не почувствовал себя случайным предметом в комнате. «Здравствуйте» — это не обещание. Это только согласие: на очень короткое время мы не посторонние.

Ведь приветствие это лишь маленький выбор в пользу того, чтобы не проходить. Оно не требует тепла и не навязывает близости. Но иногда этого достаточно, чтобы день стал чуть менее чужим.

Пусть мой привет запоздалый
Будет приветом живым:
В жизни лихой и усталой
Был я как будто немым, ―

Только провеяли тихо
Шелестом легким слова, ―
Где ж бессловесное лихо?
Жизнь не живым ли жива?

Памятью милой былого
Ширится новый полет,
Проникновенное слово
К дали далекой зовет;

Дух окрыленный ― за дело,
Снова к труду от труда,
Творческой воли всецело
Новая ждет череда;

Юности благоуханней
И осиянней весны,
Ясностью воспоминаний
Тихо цветут седины…

Им приносите приветы,
Долу склонясь головой,
И перед ними, поэты,
Жизни служите живой.

Юрий Верховцев

Слушать

20.11

photo_4744

Добрый вечер, друзья.

Двадцатого ноября 1830 года Пушкин дописал «Пир во время чумы». За окном была не метафора: холера, карантины, закрытые дороги, тревога за близких. Болдинская осень, которую в школьных учебниках иногда рисуют почти уютной, была временем, когда жизнь могла оборваться не в конце длинной истории, а просто — на полпути. От совершенно не возвышенной холеры.

И поэтому этом дне есть точная мысль о хрупкости. Она не в том, что всё когда-нибудь закончится. Она в том, что всё может измениться от одного кашля рядом, от одной новости, от одной поздно закрытой границы. Хрупкость — это когда планы становятся предположениями.

Но рядом с ней живёт другое. Пушкин не стал ждать, пока мир успокоится. Он сел и написал пьесу о людях, которые пируют, хотя чума рядом. Не потому, что они не боятся. А потому, что страх не должен становиться единственным голосом в комнате. Сила духа не в громком рыке. Часто это просто способность продолжать делать своё дело, когда легко оправдать любую остановку.

В «Пире во время чумы» есть строки, которые перепели тысячу раз: «Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю…». Ученые мужи уже почти двести лет спорят, что это вызов или гордыня. Для меня это скорее признание. Признание того, сто можно выйти из теплого кокона. И стать собой именно на краю.

И мне кажется, сто что хрупкость не отменяет силы. Она может сделать её чище и честнее. Сила — это не камень. Это рука, которая вопреки всему держит перо.

Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, —
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.

*
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой….
Что делать нам? и чем помочь?

*
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

*
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

*
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

*
Итак, — хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может… полное Чумы!

Александр Сергеевич Пушкин

Слушать

19.11

photo_4741

Добрый вечер, друзья.

В Петербурге есть праздник, который придумали не для галочки, а просто от большого чувства. День Чижика-Пыжика отмечают 19 ноября, когда на Фонтанке появилась бронзовая птичка размером чуть больше воробья. Её уже не раз крали, но она возвращалась, как легендарная птица Феникс. Сейчас это знаковая достопримечательность. Люди стоят в очереди, чтобы швырнуть в неё монеткой, молодожёны чокаются с птичкой рюмкой, словно она собутыльник, а не символ. В этом есть что-то очень петербургское: серьёзное делается с иронией, а ирония — с серьёзным лицом.

И всё же, Чижик-Пыжик не просто птичка. Это память о студентах Императорского училища правоведения, которые носили зелёные мундиры с жёлтыми петлицами и пыжиковые шапки — отсюда и прозвище. Они пыжились, гордясь своим положением, и пили водку в трактирах на Фонтанке, что было строжайше запрещено. Из этой нехитрой смеси высокомерия и похмелья родилась песенка, которую потом Римский-Корсаков вставил в оперу, а Гайдай — в комедию.

Но самое интересное начинается, когда смотришь на список выпускников училища. Там не только чиновники и сенаторы, там поэты. Алексей Апухтин, чьи романсы до сих пор поют. И Алексей Жемчужников, который окончил училище, служил в Сенате и Министерстве юстиции, а потом взял и придумал Козьму Пруткова. Человек с юридическим дипломом, обреченный всю жизнь писать канцелярские бумаги, вместо этого сочинил «Бди!» и «Никто не обнимет необъятного». Он скучал на службе, а потом шёл домой и писал от имени вымышленного поэта. Жемчужников вышел в отставку и уехал из России, потом вернулся, дожил начала двадцатого века и стал почётным академиком.

А через девяносто лет на Фонтанке появилась птичка, которую назвали в честь его однокашников.Она маленькая, бронзовая и постоянно в зоне риска. Впрочем, как любая поэзия в нашем городе. Так что в День Чижика-Пыжика можно вспомнить не о птичке, а о том, что из «чижиков-пыжиков» иногда получаются поэты. И это гораздо романтичнее, чем любая придуманная примета.

Поверхность всей моей усадьбы
Сегодня к утру снег покрыл…
Подметить все и записать бы,-
Так первый снег мне этот мил!

Скорей подметить! Он победу
Уступит солнечному дню;
И к деревенскому обеду
Уж я всего не оценю.

Там, в поле, вижу черной пашни
С каймою снежной борозду;
Весь изменился вид вчерашний
Вкруг дома, в роще и в саду.

Кусты в уборе белых шапок,
Узоры стынущей воды,
И в рыхлом снеге птичьих лапок
Звездообразные следы…

Алексей Жемчужников

Слушать

18.11

photo_4738
Здравствуйте, друзья.

Как же иногда хочется поздней осенью уехать из Города. Туда, где жизнь течет тихо и размеренно. Где дома с резными наличниками щурятся на солнце, а по брусчатке лениво прогуливаются голуби, совершенно не боясь прохожих и столь же ленивых котов. Где время измеряется не пустыми страницами в ежедневнике, а запахом свежих пирожков из пекарни на углу, звоном велосипедного звонка да тихим шелестом опавшей листвы под ногами. Здесь не нужно никуда спешить: можно до самого вечера пить остывший чай на веранде, слушая, как дождь выстукивает по жестяной крыше, и смотреть, как в соседнем окне загорается теплый, уютный свет. И кажется, что именно в этой глуши, среди старых тополей и низких покосившихся заборов , и прячется то самое счастье, которое мы так упорно ищем.

Я конечно идеализирую. И всё же…
В «Окружающей среде» сегодня городок.

Уютного вечера.

В каком-нибудь Торжке, домишко проезжая
Приземистый, с окном светящимся (чужая Жизнь кажется и впрямь загадочней своей),
Подумаю: была бы жизнь дана другая ―
Жил здесь бы, тише всех, разумней и скромней.

Не знаю, с кем бы жил, что делал бы, ― неважно.
Сидел бы за столом, листва шумела б влажно,
Машина, осветив окраинный квартал,
Промчалась бы, а я в Клину бы жил отважно
И смыслом, может быть, счастливым обладал.

В каком-нибудь Клину, как на другой планете.
И если б в руки мне стихи попались эти,
Боюсь, хотел бы их понять я ― и не мог:
Как тихи вечера, как чудно жить на свете!
Обиделся бы я за Клин или Торжок.

Александр Кушнер

Слушать

17.11

photo_4735

Доброе утро.

Сегодня можно не стараться успеть. Просто выйти из дома и пойти. Без цели, без маршрута в навигаторе. Без мысли, что надо пройти десять тысяч шагов, и ходьба обязательно должна быть полезной.

Сегодня День пешеходного туризма. Звучит, как сторки из инструкций. Сразу вспоминаются: снаряжение, дистанция, техника безопасности, контрольное время. Но по сути это очень простая вещь. Ты идёшь. Ноги сами находят ритм. Дыхание подстраивается. Мысли перестают гнаться друг за другом и постепенно выстраиваются в один ряд. И уходят из головы…

В ноябре город особенно ясно показывает, что он не декорация. Мокрый асфальт, редкие листья, свет в окнах, чей-то кот у подъезда. Когда идёшь пешком, мир становится ближе на расстояние шага. Не картинкой за стеклом, а чем-то, что можно потрогать взглядом. А то и рукой.

Мне кажется, нам иногда нужно возвращать себе масштаб. Не всё измерять скоростью и результатом. Пройти два квартала до парка — уже путешествие, если идти внимательно. Заметить, как пахнет холодный воздух. Услышать, как под ботинком хрустит не лист, а тонкая корка льда. Понять, что усталость бывает разной: одна забирает силы, другая возвращает тебя тебе.

В этот день не обязательно ехать в горы. Достаточно выйти за дверь и пройти чуть дальше, чем собирался. Иногда именно там, на обычной улице, между домом и работой, находится небольшое место для тишины.

Ведь, как мне кажется, друзья, — хороший маршрут не тот, где много километров. А тот, после которого легче дышать.

Ночная прогулка

Ветер звал. Тропа вела.
Желтый мед луна пила.

Ночь была большой и сильной,
Как табун степных коней.
Лишь потом полоской синей
Прочертилось утро в ней.
Посерели небеса.
И заплакала роса.

В небесах уже мельчали
Кучи звездного зерна.
И, как сахар в желтом чае,
Быстро таяла луна.

Ветер звал. Тропа вела.
Солнце грызло удила.

Давид Самойлов

Слушать

16.11

photo_4732

Добрый вечер.

У Николая Эрдмана с днём рождения вышла литературная неразбериха: то ли девятисотый то ли девятьсот второй, то ли ноябрь, то ли уже почти зима. Впрочем, он бы посмеялся. Человек, который в юности отказался от предложения Есенина приколотить к памятнику «Свобода» табличку со своим именем, «уж лучше буду незнаменитым»,вряд ли переживал бы из-за лишней цифры в энциклопедии.

Он умел устраиваться на обочине славы: имажинист, друг Мандельштама и Зощенко, автор «Мандата» и «Самоубийцы»- пьесы, которую приняли сразу три театра, а поставили только через полвека. После ареста Эрдман перестал писать пьесы и басни, сочинял сценарии, интермедии, служил в ансамбле НКВД и называл себя «долгоиграющим проигрывателем».

В его пьесах смешное всегда стоит вплотную к страшному. «То, что может подумать живой, может высказать только мертвый», — говорит один персонаж. А другой просит: «Дайте нам право на шепот». Наверное, вот и вся философия Эрдмана: говорить тихо, но так, чтобы услышали. Мы уже не раз говорили,что день рождения поэта — это не про даты. Это про звучание. И поэтому где-то всё ещё звучит негромкий ироничный голос Николая Эрдмана — Поэта, который слишком хорошо знал цену словам, чтобы тратить их зря.

Мы обновляем быт
И все его детали…
Рояль был весь раскрыт
И струны в нем дрожали.

— Чего дрожите вы? — спросили у страдальцев
Игравшие сонату десять пальцев.

— Нам нестерпим такой режим —
Вы бьете нас,
и мы дрожим!..

Но им ответствовали руки,
Ударивши по клавишам опять:
— Когда вас бьют, вы издаете звуки,
А если вас не бить, вы будете молчать.

Смысл этой краткой басни ясен:
Когда б не били нас, мы б не писали басен.

Николай Эрдман

Слушать

15.11

Записал я длинный адрес на бумажном лоскутке,
Всё никак не мог проститься и листок держал в руке.
Свет растёкся по брусчатке. На ресницы, и на мех,
И на серые перчатки начал падать мокрый снег.
Шёл фонарщик, обернулся, возле нас фонарь зажёг,
Засвистел фонарь, запнулся, как пастушеский рожок.
И рассыпался неловкий, бестолковый разговор,
Легче пуха, мельче дроби… Десять лет прошло с тех пор.
Даже адрес потерял я, даже имя позабыл
И потом любил другую, ту, что горше всех любил.
А идёшь — и капнет с крыши: дом и ниша у ворот,
Белый шар над круглой нишей, и читаешь: кто живёт?
Есть особые ворота и особые дома,
Есть особая примета, точно молодость сама.

Арсений Тарковский

Слушать

15.11

photo_4727

Добрый вечер, друзья.

В нас, как в старой записной книжке адреса живут дольше людей. Чернила выцветают, страницы желтеют, а улица и номер дома всё ещё существуют. Где-то там, за поворотом памяти. Там, там-тарам, там-тарам, тамтарам…

И кажется уже, что забытые адреса — это не просто потерянная информация. Это окамелеости наших маршрутов. Мы когда-то знали дорогу наизусть. Здесь поворот, здесь выбоина на асфальте, тут у булочной пахнет пирожками. А теперь стоим на перекрёстке и не помним, куда идти. Или не хотим.

Город хранит эти адреса, как старые письма в ящике стола. Дом снесли, а адрес остался. Человек переехал, а его тень всё ещё поднимается по лестнице. Мы носим в себе целые карты исчезнувших мест. Иногда они всплывают случайно: запахом, звуком, обрывком фразы.

А может, забыть адрес — отпустить не место, а себя в этом месте? Того, кто звонил в дверь, ждал на скамейке с цветами, смотрел в окно. Адрес остаётся, а мы уходим. И это, пожалуй, единственное, что делает потерю по-настоящему светлой.

Ясного вечера.

Добрый вечер, друзья.

В нас, как в старой записной книжке адреса живут дольше людей. Чернила выцветают, страницы желтеют, а улица и номер дома всё ещё существуют. Где-то там, за поворотом памяти. Там, там-тарам, там-тарам, тамтарам…

И кажется уже, что забытые адреса — это не просто потерянная информация. Это окамелеости наших маршрутов. Мы когда-то знали дорогу наизусть. Здесь поворот, здесь выбоина на асфальте, тут у булочной пахнет пирожками. А теперь стоим на перекрёстке и не помним, куда идти. Или не хотим.

Город хранит эти адреса, как старые письма в ящике стола. Дом снесли, а адрес остался. Человек переехал, а его тень всё ещё поднимается по лестнице. Мы носим в себе целые карты исчезнувших мест. Иногда они всплывают случайно: запахом, звуком, обрывком фразы.

А может, забыть адрес — отпустить не место, а себя в этом месте? Того, кто звонил в дверь, ждал на скамейке с цветами, смотрел в окно. Адрес остаётся, а мы уходим. И это, пожалуй, единственное, что делает потерю по-настоящему светлой.

Ясного вечера.

Слушать